drukteine (drukteine) wrote,
drukteine
drukteine

Categories:

Владимир Френкель о Павле Тихомирове

УХОДЯТ ДРУЗЬЯ

О моем друге Павле Тихомирове написать что-либо мне было очень трудно. Не потому, что нечего, наоборот: Павел – часть и моей жизни, и его уход означает, что и из моей жизни что-то ушло.

Я познакомился с Павлом в начале 60-х годов, когда мы были совсем молоды. И само время сейчас помнится как молодое – то ли из-за нашего возраста, то ли и в самом деле не ушла еще надежда на новые времена. Совершенно не помню, когда я впервые увидел Павла. Мы как-то все почти одновременно друг с другом познакомились. Мы – это молодые художники, поэты, просто люди с художественными и духовными интересами. Нам было легко понимать друг друга, проводить время вместе. Об этом времени, об этих людях я в свое время написал в очерке «Право на одиночество в пустом кафе». В рижских кафе мы обычно и встречались.

Но сейчас я хотел бы говорить только о Павле Тихомирове. Кажется, он появился среди нас вместе со своим другом, художником Павлом Тюриным. Сам он ничего не писал, и как я потом понял, к поэзии относился холодновато, наверно, она не была ему нужна, так, как мне и многим из нашего круга. Но вот в этом кругу он бывать явно любил. Говорят, его звали за глаза «книжником», я этого не слышал, но с книгами он точно был неразлучен, в основном со старыми, но не художественными, а духовного или философского содержания. Я знал, что Павел – верующий, православный. Для нас (и для меня) это было внове, непривычно, ведь мы тогда (и я) были далеки от веры, но это никак не отталкивало, наоборот – было интересно, как и все, не умещавшееся в серую советскую действительность. Хотя бы только поэтому.

Надо сказать, что от нас Павел уже тогда отличался какой-то большей серьезностью, основательностью, что ли. То есть еще будучи совсем молодым, он этим отличался от нас, богемных обитателей, едва ли не ветром гонимых. И еще. Я знал, что Павел происходит из местных русских Латвии, а этот слой меня тогда и потом очень интересовал. Я думал найти в этих людях что-то несоветское, не антисоветское, а именно не имеющее отношения к советскому мышлению. Я тогда уже начал догадываться, что можно быть антисоветчиком, ненавидеть советскую власть (а я ее ненавидел едва ли не с детства), но по душевному строю быть совершенно советским человеком – с его нетерпимостью, самоуверенностью и абсолютной необязательностью. Я потом много таких людей видел в кругу диссидентов и около него. Да и сам был недалек от этого.

Так вот, Павел действительно был человеком совершенно иного типа. Он был немногословным, никогда не говорил о том, чего не знал (в отличие от большинства советских интеллигентов), но то немногое, о чем он говорил, всегда было интересно и достоверно. Тут присутствовала какая-то врожденная, по-моему, культура.

Тогда, в середине 60-х, мы все на несколько лет расстались – кто был в армии (и Павел тоже), кто уехал, я на три года переселился в Ленинград. Когда, в конце 60-х, вернулся в Ригу, начался мой путь к Церкви, конечно, с ухабами и отступлениями, но к Церкви меня тянуло неудержимо. И тут дружба с Павлом, бесспорно, сыграла большую роль. Нет, он никак не оказывал на меня влияния, не проповедовал, не убеждал. Он вообще никогда этим не занимался, принимал человека, как он есть, и относился к нему по-христиански, к такому, как есть. Но в этом и было дело. Павел, со своей готовностью всегда помочь (но при этом никогда не навязывая эту помощь), выслушать, посоветовать и не осуждать, Павел и был для меня (и, наверно, для многих) тем, кого в полном смысле можно назвать христианином. Я тогда уже был знаком со священниками, но это были люди все же из другого какого-то мира, другой среды, не всегда мне понятной, со своими традициями и стилем жизни. А Павел был наш, из нашего круга. Поэтому, когда я решился на крещение, я пришел к Павлу, с просьбой помочь подготовиться к этому. И тут характерной была его реакция. Он не воскликнул что-нибудь вроде «Молодец!» или «Давно пора!» или что-то еще более неуместное, но зато эмоциональное. Он отнесся к моей просьбе спокойно, вполне по-деловому, не удивляясь, словно бы давно ждал этого. (А, быть может, и вправду ждал?) Павел дал мне Символ веры, по-церковнославянски, который надо читать при крещении, дал несколько советов.

Было в этом человеке то, чего я в себе никак не мог выстроить: спокойное трезвение, отсутствие позы, отстраненность от излишних эмоций, которые, если честно говорить, даже тогда, когда это направлено на похвалу другому человеку, все-таки есть плод самолюбования – вот, мол, я какой великодушный, или, щедрый, или добрый, и т.д. А Павел думал не о себе в этой ситуации, а обо мне – раз человек пришел за помощью, значит, ему надо помочь именно в том, что он просит. Это и есть христианство на практике – думать не о себе, а о ближнем.

А уж после моего крещения Павел включил меня в круг христианского чтения. Господи, сколько книг я прочел благодаря Павлу, который давал их мне, как обычно, с точной датой возврата – тоже, кстати, несвойственная для советского интеллигента черта. Книги по богословию, философии, журналы – особенно «Вестник РХД». Зная о моем интересе к истории, Павел мог мне дать прочесть и такие, например, документы, как материалы заседаний Поместного собора Русской православной Церкви 1917 – 1918 годов; не помню уже, это была машинопись или все же издание того же времени. Бесценный документ! Как много он мне рассказал и о том времени, и об истории Церкви, и даже о революции. Не знаю, были ли у меня какие-то «мои университеты», но уж Павел точно был моим университетом – и каким!

Выше я написал, что Павел был немногословен, и больше слушал, чем говорил. Да, этим он отличался от всей нашей богемы, которая никак не могла обойтись без какого-то пьедестала, чтобы с него вещать, даже если тебя никто не слушает. Но Павел – слушал, и если иногда вставлял свое замечание, то оно запоминалось надолго. Вот два примера, то, что я запомнил. Как-то, при разговоре о восточных религиях, которые тогда в среде советской интеллигенции были очень популярны и даже являлись знаком какой-то высшей духовности (слава Богу, я этого соблазна избежал), Павел очень просто сказал, что православия ему вполне достаточно, поэтому эти восточные учения его не интересуют. Тут важно, что Павел не осудил эти учения, не начал обличать тех, кто ими увлечен, нет, он просто сказал, что ему это не нужно. А уж как вы к этому отнесетесь – ваше дело. Никого не осуждая, Павел и свою веру обозначил четко и твердо.

И еще. Мы говорили о времени, когда Христос приходил на землю, был среди людей, о Его учениках и Его гонителях. И внезапно Павел сказал, что жить в это время было бы очень страшно. Почему? Да потому, что мы не могли бы быть уверены, что мы узнали бы Его, стали бы Его учениками, а не оказались бы среди Его гонителей и тех, кто кричал: распни Его! Они-то ведь искренне были убеждены, что защищают веру и народ Божий. Как же страшно было бы ошибиться! Эта простая, казалось бы, очевидная мысль очень поразила меня, и именно своей очевидностью, но для которой надо иметь подлинное смирение. Я тогда подумал о том, что сохраненные Евангелием слова Первосвященника иудейского, обращенные к приведенному к нему Иисусу: «...заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам,  Ты ли Христос, Сын Божий?» – что эти слова, может быть, вовсе не были риторическим вопросом. Какая страшная ответственность легла на Первосвященника: а вдруг он ошибается, собираясь осудить Иисуса, и Он – действительно Христос, Мессия?

О чем еще вспомнить в связи с Павлом? О невеселых, душных временах последних лет советской власти? О вызовах в КГБ? – и его тоже вызывали, но он об этом только упомянул, как о чем-то незначительном. О том, что Павел пострадал из-за меня, когда в том же ГБ его спрашивали обо мне и предложили на меня доносить, от чего он, конечно, отказался. (И тут же мне об этом сообщил.) И поэтому его в отместку вынудили уйти с работы. ГБ как раз тогда собирал материал, чтобы открыть против меня «дело». Ну не было тогда у советского руководства более важной проблемы, чем преследование самиздатчиков, верующих, евреев-отказников и тому подобных несоветских людей. (А то, что в это время экономика рушилась, страна была готова развалиться, никогда не существовавшая «дружба народов» превращалась во вполне реальную вражду народов – и скоро прольется кровь, что страна увязла в бессмысленной войне в Афганистане, и т.д., – все это были «мелочи».) Вспомнить ли о том, что Павел помогал материально моей матери, когда я сидел? Что по моем освобождении он помог и мне, дав мне работу в только-только начинавшемся его издательстве, которое и издательством еще не было: в 1987 году Павел на свой страх и риск вручную стал переплетать и издавать религиозную литературу. О том, что Павел, конечно, был на моем прощальном вечере, когда я уезжал в том же 87-м? Все это довольно грустно, а то, что Павел не мог не помочь человеку в беде, настолько естественно, иначе и быть не могло.

Лучше вспомнить о том, как Павел и Вера принимали нас в своем доме на Рождество, на Пасху, на его именины – Петра и Павла. Как мы вместе молились, варили глинтвейн, жгли костер на заднем дворе... Да, я все это пишу в одну строчку, потому что для Павла его вера и земная жизнь не были разделены, в нем не было ни грана «игры» в религию, чем, увы, столь часто грешат «новые христиане» и что оборачивается фарисейством.

Надо сказать, что Павел Тихомиров был вполне традиционным, церковным православным, послушание Церкви для него много значило. К иным конфессиям он относился с уважением и без всякой враждебности, но для него в жизни было вполне достаточно православной традиции, и как мне думается, он не слишком сочувствовал новшествам и попыткам сближения и диалога христианских конфессий. Просто ему это было не слишком нужно. Ну так что? Это вовсе не рождало в нем гордыни: мол, наша вера самая лучшая! Павел хорошо понимал, что православие – самое точное исповедание христианской веры, но вопрос в том, насколько православны мы сами. На примере Павла было хорошо видно, что церковная традиция вовсе не означает закрытости и фарисейства. Впрочем, вряд ли бы он одобрил эти громкие слова.

Вспомнить и о том, как мы с Павлом вместе ездили в Спас-Преображенскую обитель, в Пустыньку, к архимандриту Тавриону – я первый раз был тогда в монастыре, и этим я тоже обязан Павлу, из-за своей нерешительности я когда бы еще поехал.

Уже в Иерусалиме я порадовался за Павла, когда узнал, что он создал издательство православной литературы, что он теперь занимается делом, к которому всегда тянулась его душа. Это так важно в нашей жизни! Когда я после девяти лет отсутствия приехал в Ригу, я это издательство увидел: полки, заполненные замечательными книгами – хотелось здесь поселиться, чтобы все это прочесть. И как же не вспомнить, что именно в этом помещении, начиная с первого моего приезда, почти каждый год, когда я приезжал в Ригу, собиралось у Павла несколько моих старых друзей, еще с тех, 60-х... Такие встречи уже стали традицией, и вот, их больше не будет.

«Уходят друзья...» – была такая песня у Галича, в те же 60-е мы ее слушали на магнитофоне и, как положено в молодости, не думали, что когда-нибудь это станет и нашей бедой. Уходят по-разному, как в той песне и поется. Но вот никак не думал, что Павел Тихомиров уйдет так рано. Я уверен за его посмертную судьбу, что он предстает перед Ликом Божиим. Но с ним ушла какая-то важная часть моей жизни.

Владимир Френкель

Иерусалим, 2012  

     

Subscribe

  • СЛОВО

    О ПАВЛЕ 25.01.12. Вчера ушёл Павел. Мой друг и брат. Может быть, единственный человек, кроме батюшек, которому была послушна, чьего слова, даже…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment